Музей Землеведения МГУ
The Earth Science Museum at Moscow State University
(The Museum of Natural History)

Новости

23.05.17

50-й концерт музыкального лектория

Музей Землеведения приглашает 26 мая в 18.30 на 50-й концерт Музыкального лектория… Подробнее >>
23.05.17

Концерт "Vivat Academia"

18 мая 2017 года в Главном здании МГУ имени М.В.Ломоносова в Музее землеведения состоялся… Подробнее >>
16.05.17

Никитин Евгений Дмитриевич (22.06.1939 - 15.05.2017)

15 мая 2017 года на 77-м году жизни скончался Никитин Евгений Дмитриевич – главный… Подробнее >>

Белов Валентин Павлович


ПРОТИВОТАНКОВАЯ ОБОРОНА

Калининский фронт, декабрь 1942 г.  Вот уже два месяца как мы на передовой. Сперва был многодневный марш через леса и болота.  Где мы находимся, куда продвигаемся,  никто толком не знал.  Где-то  западнее  Москвы, и все. Двигались мучительно медленно. Местами -  ухабистыми лесными дорогами, а кое-где  - по полному бездорожью. Чтобы протащить машины с пушками через заболоченные участки, валили лес, один к одному прикладывали бревна и по таким  лежневкам медленно продвигались вперед. 11 октября выгрузились из эшелона на станции Шуваево, а на первую огневую позицию вышли только 28. И  каково же  было удивление, когда, развернув фронт батареи в направлении врага, обнаружилось, что стрелять нам придется строго на восток, в направлении, где Москва! Позже выяснилось, что находимся мы западнее города Белый, где укрепились немцы. 

Наши огневые позиции (ОП) в полутора км от передовой, где в окопах среди пехотинцев сидит наш комбат с разведчиками и связистами. У них своя жизнь, а наши будни – днем - бесконечные земляные работы - "совершенствование обороны". А вечерами в блиндажах под защитой трех добрых накатов из могучих бревен, горячее варево, запах опаленных портянок и протяжные песни на голоса. По ночам - дежурства у орудий. 
И вот, наконец, наступление. Сперва много стреляли и даже продвинулись на несколько километров. Но потом что-то случилось. 

Сегодня плохой день. Стоим у дороги, с трудом укрепили пушку в мерзлой земле и ждем. А мимо в сторону тыла небольшими беспорядочными группами отходит пехота. У некоторых свежие, набухшие кровью повязки, и у всех в глазах смятение. Наш комбат пробовал остановить нескольких, но те отвечают, что так приказано. А солдатам вполголоса рассказывают, что впереди никого нет, и что немцы вот-вот нагрянут.

Я наводчик 76 мм противотанкового орудия, со своего места - ни на шаг. После утреннего боя у нас осталось три орудия: одну пушку разбило прямым попаданием, даже колеса раскатились, а из расчета никого не осталось. Думаем, что стрелял танк из леса, но достоверно никто не видел. Хуже всего неопределенность: приказ занять противотанковую позицию у дороги был еще вчера, но с тех пор многое изменилось. Связи нет, и о нас, наверное, просто забыли. И вдобавок, лютый холод. Непрерывно дует ветер, а на нас полученные еще в Красноярске потертые шинели и кирзовые сапоги. Снегу мало, земля глубоко промерзла, и, когда кругом все уходят, совсем нет желания долбить мерзлоту, копать яму под землянку. Кухни нет уже вторые сутки. Солдаты поговаривают о том, что хорошо бы подогнать "виллисы", стоящие неподалеку в кустах, подцепить орудия и до выяснения обстановки переехать в другое, более надежное место. Но приказа нет. И, с другой стороны, может быть, мы действительно сила? Ведь утром немецкие танки не пошли дальше: наверно, испугались, когда мы вслепую, но весьма усердно стреляли по лесу, откуда слышался рев их моторов? Надо стоять!

6 декабря 1942 г.  Калининская обл., близь деревни Козьмино.

В ПЕХОТЕ

Зима 1942 г. Калининский фронт. Наше наступление выдохлось, но выдохся и противник.

Ноябрьское наступление закончилось без существенных территориальных приобретений. 15 декабря 1942 года отказали в наркомовской водке, и эту дату можно считать рубежом перехода от наступления к новой фазе боевых действий - "активной обороне". Снова оборудование позиций: строительство блиндажей, закапывание глубоко в землю всего, что есть в артиллерийском хозяйстве: пушек, снарядов, машин. Потом оборудование наблюдательных и командных пунктов, штабов и т.д.

24 декабря всех подняли в 4 часа ночи. Десять минут на сборы, и вот большая часть батарейной братвы - у штаба дивизиона. Приказ: оставить у пушек по два человека, остальных - на пополнение пехоты. В ней, матушке, после двух недель наступления не осталось главного - солдата. Некому держать оборону. Собрались у дивизиона, затем к штабу батальона. Здесь артиллеристы перемешиваются с минометчиками, связистами, поварами, писарями и другими специалистами второго эшелона. Всем выдают зимнее обмундирование, разбивают на группы и направляют к новому месту прохождения службы.

В полной темноте по малозаметным на снегу тропинкам подходим к переднему краю. Все ближе поднимаются звезды осветительных ракет и пунктирные струйки трассирующих очередей. Временами над головой свистит слепая пуля. На опушке леса короткая остановка: делимся на небольшие группы, и дальше нас ведет сержант мрачного вида - командир отделения, наш новый начальник. Кругом местность совершенно открытая. Двигаемся по неглубокой лощине. Местами перебегаем, пригнувшись к земле. Начинает светать.

Вот мы и на месте. Неглубокая яма, накрытая плащ-палаткой, единственное жилье и укрытие нашего отделения. До нас здесь размещалось двое, места хватало. Теперь прибыло еще шестеро, а в укрытие едва вмещаются четверо. Я оказался проворнее других и в числе первых протиснулся в землянку. При свете коптящей лучины разглядел заросшее щетиной лицо сержанта. Он составлял новый список личного состава и, видимо, благодаря тому, что я оказался от него ближе других, назначил меня своим заместителем. "Если меня убьют, командиром будешь ты, и сразу же назначишь своего заместителя". Это мудрое наставление запомнилось навсегда. Проблему размещения личного состава он решает быстро и просто: двое идут на смену часового в передовой траншее, остальные начинают сооружение новой землянки.

Выбираем место для землянки. Я уже поднабрался опыта и знаю, что слой промерзшей земли тоньше там, где высокая трава задержала больше снега, или он скопился в каком-нибудь понижении. В нашем распоряжении две саперные лопатки и несколько трехгранных штыков. Работа продвигается медленно, но холод и мечты об отдыхе в тепле воодушевляют нас. Пробили слой мерзлоты, но когда в талой земле работа стала продвигаться быстрее, на глубине около метра неожиданно появилась вода. Так вот почему в землянке сержанта можно было стоять только на четвереньках! А я то подумал, что эти лодыри, пехотинцы, В отличие от нас, тружеников-артиллеристов поленились поработать….

Для перекрытия нашего сооружения, кроме плащ-палаток, иного материала не нашлось. Вместо печки вырезали в стенке что-то вроде камина. Но самым неприятным оказалось отсутствие дров. Мелкий и редкий кустарник вокруг на доступном пространстве обломали наши предшественники. Они же подобрали весь деревянный хлам из разбитого военного оборудования. Солдаты пытались найти что-либо из горючего под снегом, но результаты были убогие. Позднее приходилось ходить ночью за 1,5-2 км в лес и носить хворост оттуда. А пока в ожидании ужина, который должны были привезти только после наступления полной темноты, утомленные бессонной ночью и тяжелой работой на морозе мы забились в свое холодное убежище и, прижавшись, друг к другу, задремали.

Короткий день быстро прошел. После ужина, получив цинковый ящик с патронами, где пригнувшись, а где ползком, пробираюсь по мелкому ходу в снегу на пост в передовой траншее. Свою часть ночи я должен стрелять из разных мест в сторону немцев, создавая видимость присутствия многочисленного охранения. Ожидавший меня промерзший часовой перед уходом дает мне несколько ценных советов: из окопа не высовываться, стрелять не глядя. Даже ночью это весьма опасно, а днем равносильно самоубийству - до немцев всего 200 метров. С любопытством новичка тщательно осматриваю свой оборонительный рубеж. На участке шириной около ста метров - несколько достаточно глубоких ячеек, соединенных мелкими переходами. В разных местах лежат винтовки и около них патроны, так что при переходе с места на место нет необходимости переносить свое оружие. Есть и гранаты, в том числе и пузатые противотанковые, которые я до сих пор никогда не держал в руках. Оглядевшись, начинаю стрелять в темноту. Через некоторое время замечаю, что в одном направлении после каждого выстрела вспыхивает ответный огонек" Сначала промелькнула мысль, что это отвечает немец, но вскоре понял, что там находится какая-то большая стальная масса, возможно подбитый танк, и искры выбивают мои пули. Стрелять стало интереснее, время до смены побежало быстрее.

Всего лишь шесть дней стояли мы на этом рубеже, но места более неприятного и гиблого мне больше никогда не встречалось. Сырая и холодная яма, покрытая плащ-палаткой, всегда была полна едкого дыма, дрова гореть не хотели. С "потолка" капало, обтаявшие глинистые стенки оплывали, вода на полу, сколько ни вычерпывай, не убывала. Но главное - непрерывные потери. Уже в первый день в нашем отделении ранило молодого парня, кажется, из минометчиков, который, несмотря на все предупреждения об опасности умудрился получить пулю в ногу. Через день расстался с Семеновым - единственным артиллеристом в нашем отделении. У нас на батарее он был ездовым, а здесь заявил, что может быть снайпером. Получил винтовку с оптическим прицелом и уполз на пост. Но уже через полтора часа ребята приволокли его обратно на плащ-палатке. Судя по тому, что вскоре из нашего отделения забрали одного из солдат для подкрепления соседнего, потери у других были не меньшими. Особенно быстро редело пополнение, поступившее из среднеазиатских республик. Морозы и скудное питание подавило у южан чувство страха и притупило инстинкт самосохранения. Не обращая внимания на окрики товарищей, медленно брели они там, где нужно было быстро перебежать или ползти, прижавшись к снегу. И результат не замедлил сказаться.
В ночь на 30 декабря нам на смену пришли новые подразделения, и мы с чувством большого облегчения направились в тыл. Но для многих радость оказалась преждевременной. Немцы, видимо, заметили перемены: оживление стрельбы, появление новых огневых точек, общее изменение стиля огня. Почувствовали, что что-то меняется. Реакция была быстрая. Начался слепой, но методичный минометный обстрел заранее пристреленных вероятных путей передвижения. Спасаясь от первых залпов, наша колонна в составе нескольких десятков человек скатилась в балку с довольно крутыми бортами. И именно здесь ее плотно накрыли следующие залпы. Под грохот разрывов и визг осколков прижимаюсь к содрогающейся земле, ощущаю удары горячего воздуха и дробь комьев мерзлой породы. Кончился шквал разрывов, и лишь мгновение длится пауза тишины. Ее сменяют крики о помощи, стоны и причитания, раздающиеся со всех сторон. Здесь же впечатляло множество криков и беспорядочные движения  массы пострадавших.

Рядом мой командир отделения. Он молчит и показывает на разбитую руку. Вскрываю свой медпакет и заматываю его руку прямо поверх гимнастерки. На мой взгляд, рана пустяковая, хочу отвести его в сан-роту, которая где-то здесь недалеко, но он почему-то не может идти, хотя показывает только на руку. Рядом Базилевич, грузный пожилой мужчина из нашего отделения, с которым я успел хорошо познакомиться. Он совсем невредим, но сильно потрясен и не может прийти в себя. Подталкивая, поднимаю его с земли, и мы вдвоем тащим нашего командира, взяв его под руки. Только теперь он непроизвольно хватается за нижнюю часть живота, где медленно расплывается красное пятно. Врачевать такую рану я не решаюсь, и, подбодряя словами, мы несем его дальше. Нам навстречу бегут санитарки с толстыми сумками, несут носилки.

30 декабря 1942 г.   Калининский фронт