Музей Землеведения МГУ
The Earth Science Museum at Moscow State University
(The Museum of Natural History)

Новости

23.05.17

50-й концерт музыкального лектория

Музей Землеведения приглашает 26 мая в 18.30 на 50-й концерт Музыкального лектория… Подробнее >>
23.05.17

Концерт "Vivat Academia"

18 мая 2017 года в Главном здании МГУ имени М.В.Ломоносова в Музее землеведения состоялся… Подробнее >>
16.05.17

Никитин Евгений Дмитриевич (22.06.1939 - 15.05.2017)

15 мая 2017 года на 77-м году жизни скончался Никитин Евгений Дмитриевич – главный… Подробнее >>

Моим работам на уран предшествовали три года работ на золото (в Восточном Забайкалье и Мариинской тайге) и на вольфрам (в Центральном Тянь-Шане).

Трудовую деятельность я начал студентом в военное лето 1941 г., когда на известном золотом руднике Дарасун сложилась критическая ситуация, в которой сотрудникам Нигризолото надлежало срочно разобраться. Суть дела заключалась в том, что хотя полотно для подсчета запасов в Главной жиле подвешивалось на глубину 500 метров, содержание золота на горизонте 280 метров вдруг резко упало.

Не буду останавливаться на результатах наших исследований, но интересно, что спустя 50 лет именно на этом рудном поле на глубине 600-800 метров в жиле Эповская было открыто богатое золотое оруденение.

Моими первыми учителями в геологии стали сотрудники Дарасунской партии НИГРИзолото кандидаты наук С. С. Боришанская и Л. Ф. Айнберг. Геологическую съемку района рудного поля в полевой сезон 1942 г. я проводил под руководством известного петрографа Т. М. Дембо в составе Мартайгинской партии Нигризолото

После окончания  в 1943 г. находившегося в эвакуации в Семипалатинске Московского геологоразведочного института я приступил к работе в Киргизском геологическом управлении, где вначале занимался вольфрамом под начальством А.А. Луйка

Первые месяцы 1944 г. ознаменовались для советской геологии началом «Урановой эпопеи». Именно в это время в высших правительственных сферах было принято решение о необходимости срочного создания урановой сырьевой базы страны. К начальникам тех геологических управлений где уже были известны урановые рудопроявления, в марте 1944 г. были направлены специальные представители геологической службы,  передавшие распоряжение высшего руководства немедленно развернуть широкомасштабные геологоразведочные работы на уран.

Урановая эпопея стала эпопеей и для меня – я посвятил работам на уран последующие 25 лет моей жизни.

Свернув за один день камеральные работы по вольфраму, наша партия приступила к поискам в палеогеновых известняках Северо-Восточной Ферганы аналогов открытого ранее Майлисуйского уранового месторождения.

Помню, что наши командировочные удостоверения в район работ были подписаны не больше не меньше как заместителем председателя Совета Министров Киргизской ССР.

Однако проведенные  в Северо-Восточной Фергане визуальные исследования обнажений, анализ образцов под альфа-электроскопом, эманационная съемка по профилям вкрест простирания продуктивной известняковой пачки никаких положительных результатов не дали.

Поиски экзогенных месторождений урана  майлисуйского (в известняках палеогена) и уйгурсайского (в песчаниках неогена) типов наша партия продолжала и в 1945 г, но также безрезультатно.

С мая 1946 г. (в то время я работал старшим геологом Кунгейской партии под начальством главного геолога Киргизского управления В. Н. Голубина) при поисках на уран начали применять радиометры ВИРГ (вес их на первых порах составлял 10-11 кг).

Как раз тогда мне поступило предложение перейти в одну из двух партий, получивших положительные поисковые результаты – в Актюзскую (выявившую ториевое месторождение Куперлисай) или в Южно-Иссыккульскую (обнаружившую урановую минерализацию в углях в районе Согутинского месторождения).

Я выбрал второй вариант и в качестве старшего геолога два года вплоть до  начала 1948 г. работал по предварительной и детальной разведке Джильского урано-угольного месторождения. Начальником экспедиции был В.А. Зеленцов, а главным геологом его жена В. Ф. Гарбузова.  В районе этого месторождения одновременно с нами работали партии ВСЕГЕИ под руководством двух профессоров – «главного угольщика страны» Н. В. Шабарова и С. С. Шульца (старшего) и партия ВИМСа под руководством Б. А. Петрушевского. Отметим, что именно наша экспедиция получила в подарок от конструктора Г.Р. Гольбека один из первых легких радиометров (весом около 1 кг).

Результаты работ экспедиции отмечались присуждением  ей Знамени Совета Министров СССР и премиями  коллективу.

Еще на стадии детальной разведки в целях ускорения реализации богатых руд на Джильском месторождении начала работать «рудоскупка» – своего  рода старательская артель, а после утверждения запасов в ГКЗ здесь был организован горнодобывающий комбинат Министерства среднего машиностроения СССР (Средмаша) .

Результаты детальных исследований геологических особенностей месторождения нашли отражение в моей первой научной работе –монографии под грифом «секретно» «К вопросу о генезисе Джильского уранового месторождения». Я тогда высказывал  предположение о сингенетичном происхождении урано-угольных руд. (в 1962 г.  от данной трактовки мне пришлось отказаться). В связи с этим укажу, что в 1952 или-1953 г во время посещения Джильского месторождения с экспертной комиссией главный геолог комбината  познакомил меня с его собственной (впоследствии принятой и мною) инфильтрационной моделью генезиса этого месторождения (Кензин, устное сообщение).

После открытия  в Центральном Тянь-Шане Кавакских урано-угольных месторождений (начальник партии Ф. Т. Каширин, начальник отряда Т К. Абдрахимов, первооткрыватель старший коллектор М. Т. Чайка) в начале 1948 г. была организована Кавакская экспедиция. Ее начальником назначили главного инженера Южно-Иссыккульской экспедиции В. Т. Мальцева, главным геологом Ф.Т. Каширина, начальником партии основного Туракавакского месторождения Т. К. Абдрахимова.  Я вначале был назначен старшим геологом, а через год стал заместителем главного геолога экспедиции.

Экспедиция успешно разведала и защитила в ГКЗ запасы Кавакской группы урано-угольных месторождений (Кашкасуйское в песчаниках, Туракавакское, Агулакское и Сассыкташское – в углях). Одновременно с нами на месторождениях Кавакской группы и в ее районе работали геологические партии научно-исследовательских институтов под руководством Н.В. Шабарова, а также геофизики ВИРГа, разрабатывавшие и внедрявшие методику радиоактивного каротажа.

Результаты работ Кавакской экспедиции (как ранее и Южно-Иссыккульской) отмечались присуждением Знамени Совета Министров СССР и премиями коллективу. В 1954 г. коллективу руководителей управления и Кавакской экспедиции (в том числе мне) была присуждена Сталинская премия II степени с награждением орденами

После защиты запасов урана в ГКЗ здесь, как и на Джильском месторождении, тоже был создан горнодобывающий комбинат.

Запасы урана Кавакской группы месторождений защищал Ф.Т Каширин. Позднее, став сотрудником Киргизской Академии наук, он написал по материалам отчета кандидатскую диссертацию и был избран вице-президентом этой академии.

Во время очередного трудового отпуска в 1950 г. я написал и передал в фонды Киргизского геологического управления и вновь созданного комбината монографию «Рабочая гипотеза генезиса Кавакских урано-угольных месторождений». Тогда я считал  происхождение этих месторождений эпи- и сингенетичным (сингенетичным по отношению к угленосной толще, но эпигенетичным к кровле угольных пластов).

Осенью 1950 г., перед завершением разведки Кавакских месторождений, дабы не оставлять меня на комбинате, руководство предложило мне должность старшего инженера геолого-производственного  отдела Киргеологоуправления, куратора 12 геологических партий (как уже работавших на уран, так и еще проектировавшихся).

В январе 1951 г. в Иссыккульской области на базе Джергаланской партии была создана Джергаланская экспедиция (начальник В.Т. Мальцев, главный геолог А.А. Ковалев, главный механик Ю. Г. Овчинкин) для оценки нового перспективного объекта – Джергаланского урано-угольного месторождения и Джергесского рудопроявления (залегающих в юрских угленосных отложениях). Кроме того экспедиция должна была оценить Икичатское, Чааркудукское и ряд других известных в районе Джергалана свинцовых месторождений и рудопроявлений.

         На Джергаланском месторождении нас обнадеживали три результативных пересечения рудоносных песчаников, залегающих  стратиграфически ниже угольного  пласта. Однако пройденные экспедицией два промежуточных квершлага дали отрицательные результаты и Джергаланское месторождение, к сожалению, осталось лишь рудопроявлением. Более обнадеживающими оказались результаты на Икичатском свинцовом месторождении, где и были начаты разведочные работы.

         В начале 1952 г. на урановые месторождения Киргизии приезжала Комиссия из 1-го Главного геологоразведочного управления Мингео СССР, в составе которой был и мой однокашник – куратор  по Киргизии и Казахстану Д. П. Славягин, предложивший мне перейти на должность главного геолога в одну из партий Волковской экспедиции, работавшей на уран в Казахстане. В 1951 г. в Казахстане впервые было открыто урановое месторождение с хорошими промышленными перспективами – Курдайское.

         Я согласился и на этом закончился первый период моих работ в Киргизии.

         С апреля 1952 по май 1953 г. я являлся главным геологом Курдайской партии Волковской экспедиции Министерства геологии СССР. Начальником партии был Н. Ф. Карпов (впоследствии он стал начальником 1-го Главного геологоразведочного управления Мингео СССР, Героем Социалистического труда), главным инженером – В. П.  Ходорадзе, главным геофизиком А. А. Татарников, старшим геологом      Н. Д. Михайлова.

         Геофизик А.А. Татарников, создатель гамма-метода определения плотности руд in situ, ныне алмаатинский пенсионер, в своих воспоминаниях рассказывает об условиях труда работников Курдайской партии. Он говорит о том, что поисковые работы проводились круглосуточно. Первую зиму 1951-1952 г. люди жили, вернее только ночевали,  в фанерных домиках и палатках, куда задувало много снега. Печки во время сильного ветра – «курдая» топить было вообще невозможно. Работали по 12-14 часов в сутки без выходных и праздничных дней.

         Напомню к тому же, что вплоть до начала 60-х гг. никакой техники безопасности для ограждения людей от радиации не было. Радиометры использовались лишь в поисковых целях. Тогда еще никто не придавал значения возможным последствиям облучения или вдыхания радиоактивной пыли.

Помню случай, когда в 1947 г. на Джильском месторождении мы с одним геологом безо всяких респираторов сидели в верхней части восстающего, вскрывшего зону выклинивания угольного пласта с богатой урановой рудой, и оживленно анализировали возможные причины выклинивания и генезиса оруденения.

Об энтузиазме работавших в то время на урановых месторождениях можно судить из адресованного мне письма того же А.А. Татарникова (1991 г.). Он писал: «Мне хочется вспомнить о прекрасном, но, к сожалению, очень коротком  времени нашей совместной работы на Курдае. Не знаю как вам, но для меня во всей моей последующей довольно интересной жизни Курдай остался как яркая искра, которая постоянно манит оглянуться на нее».

За короткий срок Курдайское месторождение было детально разведано и передано для освоения промышленности. Мне довелось защищать в ГКЗ отчет по разведке Курдайского месторождения с утверждением его запасов.

Результаты работ Курдайской партии отмечались премиями, коллективу  присуждалось Знамя Совета Министров СССР.

В 1953 году перечисленным выше руководителям Курдайской партии (в том числе и мне), руководителям Волковской экспедиции И. Д. Храмову и главному геологу Н. В. Смирнякову, а также первооткрывателю месторождения геологу А.Г. Юдакову,   была присуждена Сталинская премия II степени.

В последующие семь лет Курдайское урановое месторождение отрабатывалось открытым (карьерным) способом  с транспортировкой руды самосвалами до железнодорожной станции Отар. Перерабатывали руду на Карабалтинском горно-обогатительном комбинате в Киргизии.

После сдачи месторождения горнорудной промышленности мне был предложен выбор – стать  главным геологом Киргизского геологического управления или же главным геологом Волковской экспедиции Мингео СССР. Я выбрал второй вариант и состоял в этой должности последующие 13 лет (1953-1966 гг.). Начальником экспедиции был И.Д  Храмов,   а позднее  И. Д. Рогозин, главным инженером Е. П. Бабкин.

Мне всегда везло с начальниками. Они, как правило, были хорошими организаторами производственного процесса, но в решении геологических вопросов обычно полностью полагались на меня. Это обеспечивало мне свободу в принятии решений.

С начала 50-х гг. для поисков урановых месторождений стал применятся аэрорадиометрический метод. Поскольку при применении этого метода было «пропущено» Курдайское месторождение (которое позднее нашли радиометром при наземных поисках), в методику оценки аэрорадиометрических аномалий были внесены соответствующие поправки, повысившие ее эффективность.

В последующие годы аэропартиям Волковской экспедиции (начальники Н. М. Салов и А. Е. Сергеев) удалось выявить большинство урановых месторождений Казахстана, залегающих в массивах изверженных и метаморфических пород (Балкашинское, Маныбайское, Ишимское, Тастыкольское, Коксорское и другие).

Успешными были и так называемые «массовые поиски», проводившиеся партиями казахстанских геологических управлений (Южного, Северного, Центрального и Восточного). Эти поиски заключались в использовании радиометрических методов при геологоразведочных работах на все другие виды полезных ископаемых. Они дали возможность выявить приуроченные к кислым вулканитам Чу-Илийских гор Ботабурумское урановое месторождение и Кызылсайскую группу урановых месторождений, а также Кольджатское урано-угольное месторождение.

К работе геологической службы Волковской экспедиции вышестояшие организации и руководство проявляли большую требовательность. Уран в этот период требовался по любой цене – он был необходим для создания надежного «атомного зонта» страны. И только спустя какое-то время поступили указания сверху насчет того, что для целей получения атомной энергии необходимо ориентироваться на более дешевые урановые руды (не исключено, что эти указания появились в связи с созданием водородной бомбы).

В 40-х и 50-х гг. об урановых месторождениях и  их генезисе было известно очень мало, несмотря на деятельность в этом направлении многих научных институтов. Оценивая обстановку с позиций современной науки, можно сказать, что действенной методики прогноза в те времена вообще не было. Именно поэтому столь эффективным оказалось предпринятое в начале 50-х годов планомерное площадное исследование с применением аэрорадиометрического метода поисков, давшее возможность  открыть все перечисленные выше месторождения.

Однако применение аэрорадиометрического метода, позволявшего выявлять многочисленные радиометрические аномалии, потребовало совершенствования методики проверки и оценки этих аномалий.

В условиях аридной зоны Казахстана большое количество аномалий выявляли и при авторадиометрических поисках, которые, однако, сильно уступали аэрометоду из-за плохой проходимости наземного транспорта.

Отбраковка выявленных радиометрическими методами аномалий проводилась по целому комплексу признаков (размеры и интенсивность аномалии, наличие и характер урановой вторичной минерализации и др.).

Широко распространенные эвапорационные аномалии выявлялись прежде всего на гранитоидных массивах со шрекингеритовой минерализацией, развивающейся в слое, подверженном эвапорационному процессу (то есть систематическому испарению вадозных вод в интервале глубин 0,5 – 2, максимум 3 м). Отбраковка таких аномалий производилось путем проходки мелких шурфов.

Аномалии неэвапорационного генезиса требовали более внимательного изучения и больших объемов проверочных работ, так как связанные с ними рудопроявления могли иметь  промышленное значение.

К концу 50-х гг. практически вся территория Казахстана уже была охвачена аэрорадиометрическими поисками. Однако на площадях, покрытых наносами мощностью более 0,5 м, гамма-излучение от возможных урановорудных объектов полностью экранировалось и при аэропоисках не фиксировалось.

В конце 50-х гг. начали развивать так называемые глубинные поиски, суть которых сводилась к созданию средств вскрытия наносов и геохимического (но прежде всего, конечно, радиометрического) опробования верхней части коренных пород.

Комплекс средств включал: применение одноковшовых, а затем и многоковшовых экскаваторов для проходки магистральных профильных канав. использование заимствованных у связистов буростолбоставов для проходки дудок на глубину до 1,8 и даже 3 м, и, наконец, применение особого типа плугов, нож которых мог проникать и перемещаться на глубинах до 1,5 и даже 2,7 м при транспортировке  мощными, в то время только появившимися бульдозерами (одним или двумя).

Созданы были также агрегаты перфоударников для углубления на конце буровых штанг снарядов в мощные наносы до 20-25 м. Они использовались по геолого-геофизическим профилям. При этом замеры радиоактивности сопровождали геохимическим опробованием на элементы-спутники  урана (молибден, свинец и др.).

Однако, насколько мне известно, значительных положительных результатов такие глубинные поиски не дали. Может быть, их удалось получить партиям Степной экспедиции. Эта экспедиция была организована в 1956-57 гг. для продолжения разведочных работ на выявленных Волковской экспедиции урановых (Балкашинское, Маныбайское, Ишимское) и урано-фосфорных месторождениях (Тастыкольское, Коксорское) в Северном Казахстане, а также для продолжения поисков в этих районах, где было значительно больше закрытых наносами площадей.

О неусыпном внимании нашим работам со стороны Центра свидетельствует прежде всего то, что все урановые экспедиции и партии никогда не испытывали трудностей с энергетикой, недостатка в современном оборудовании и средствах на строительство дорог, производственных и жилых объектов. Было хорошее снабжение продовольствием.

1-ый Главк Мингео отбирал для работы на урановых объектах лучших молодых специалистов из заканчивающих вузы. Все работники урановых экспедиций получали надбавку к заработной плате в размере 20%.

Даже в условиях строгой секретности результатов работ на уран (для запасов был самый строгий гриф «Особая папка»), руководству 1-го Главного геологоразведочного управления Мингео СССР во главе с В. И. Кузьменко (позднее Первым заместителем министра) удалось обеспечить информационное обслуживание сотрудников урановой отрасли. Было организовано издание и централизованное распределение методических материалов с грифом «секретно».

С 1954 г. Главк стал проводить всесоюзные научные совещания по обмену результатами поисковых и разведочных работ на уран, а также практиковать посещение урановых объектов главными геологами других экспедиций. Геолог Л.П. Ишукова открыла Стрельцовское урановое месторождение в Восточном Забайкалье именно после ознакомления с залегающими в кислых вулканитах месторождениями Кызылсайской группы.

В 1958 г. в составе делегации по оказанию технической помощи я, как главный геолог Волковской экспедиции, побывал в Китае. Делегацию возглавлял зам. министра геологии В. И. Кузьменко. В состав ее кроме меня входили  профессора В. Г.. Мелков и Н.А Хрущов, а также  куратор Л. Д. Иванова.

Три члена делегации направились в южные районы Китая с их богатыми урановыми месторождениями и яркой китайской экзотикой, а нам с Н.А. Хрущовым довелось  познакомиться с Синцзянем – северо-западным  регионом Китая, соседствующим с Казахстаном. В Синцзяне, как и в Южном Китае, работала консультативная группа советских геологов. С сотрудниками этой группы и руководством Синцзяньской урановой экспедиции КНР мы посетили ряд урановых месторождений и рудопроявлений (с ураноносными битумами в конгломератах, в черных сланцах и др.).

Особый интерес у меня вызывали урано-угольные месторождения Талды и Мончекур, расположенные в 35 и 18 км от границы с Казахстаном. Эти месторождения интенсивно разведывались бурением по достаточно густой сети скважин. Посещение их убедило нас в необходимости продолжения интенсивных поисков на соседнем Кольджатском месторождении.

 В это время на Кольджате Волковская экспедиция продолжала вести трудное поисковое бурение на юрские угленосные отложения, перекрытые конусом выноса с гранитными валунами мощностью до 150 м. Скважины вязли в этих наносах. Однако рудных залежей  выявлено не было.

И вдруг совершенно неожиданно создавшееся положение спасли геологи-угольщики  и нефтяники Южно-Казахстанского геологического управления (в первую очередь, Р. А. Шахов), проходившие структурную скважину на профиле вкрест простирания угленосного бассейна. В 1959 г. эта скважина на глубине около 400 м в кровле мощного угольного пласта вскрыла промышленные содержания урана. Так именно геологам, занимавшимися «массовыми» поисками, удалось открыть Кольджатское урано-угольное месторождение.

         После этого мы заменили методику бурения на Кольджате – валунный пролювий стали проходить сплошным забоем шарошками, а после входа в угленосную толщу – колонковым бурением с отбором керна.

Однако изучение этого месторождения все равно продвигалось медленно. Пришлось сменить старшего геолога партии А. А. Шиганова. Главным геологом был назначен – В. Ф. Лухтин.

         В конце 50-х гг. Краснохолмская экспедиция, работавшая на уран в Узбекистане, в ходе аэрорадиометрических поисков в палеогеновых песчаниках выявила крупнейшее урановое месторождение – Учкудукское.  В связи с этим все другие урановые экспедиции стали проводить поиски в осадочных толщах урановых месторождений песчаникового  (в первую очередь учкудукского) типа.

Вначале генезис Учкудукского месторождения был не вполне ясен. Москва дала команду  проверить все пять предложенных гипотез  его генезиса. Четыре гипотезы довольно быстро отпали, а пятая (инфильтрационная) стала получать подтверждение.

1-й Главк решил ознакомить нас с результатами исследований и новыми поисковыми критериями на данный тип месторождений. Для этого весной 1962 г. вместе с прибывшим из Москвы куратором нашей экспедиции В. Е.. Дугиным и несколькими геологами, работавшими на осадках (с В.Ф. Лухтиным, В.Г. Терешковым, В.Ф. Белозеровым и др.), нас специальным рейсом на АН-2 отправили на Учкудукское месторождение. Оказалось, что урановые залежи на этом месторождении имеют ролловую форму (как на плато Колорадо) и приурочены к выклиниванию зон пластового окисления. Зоны пластового окисления образовывались при экзогенной инфильтрации  нисходящих пластовых вод. Формирующиеся лентообразные (в плане) ролловой формы (в разрезе) ураноносные залежи протягивались параллельно простиранию выходов вмещающих пород.

Выявление урановых залежей достигалось бурением по достаточно редким (через 12,8, 6,4, 3,2 км и т.д.) профилям, задаваемым вкрест простирания пород, с последовательным сгущением сети бурения на профиле через 800,400, 200, 100, 50 и даже 25 м. Применялась «артиллерийская вилка» Вначале бурили глубокую скважину, вскрывавшую разрез сероцветных отложений без зон пластового окисления. Вторую скважину проходили выше по восстанию проницаемых пластов (где в проницаемых песчаниках встречались зоны пластового окисления с бурыми окислами железа), а третью скважину – между  первыми двумя и т д. Конечной целью бурения на профиле было вскрытие  геохимического окислительно-восстановительного барьера у нижней границы зоны пластового окисления, где располагались ролловые рудные залежи.

Необходимо заметить, что при разведке урано-угольных месторождений (Джильского и Кавакских) нам такие зоны пластового окисления наблюдать не удавалось – для  объяснения генезиса рудных залежей использовалась предложенная мною сингенетичная гипотеза (она была в ходу у геологов комбината). Согласно этой гипотезе, уран в торфяники, превратившиеся при диагенезе в угольные пласты,  доставлялся речными потоками, имевшими направление вкрест торфяного болота. Именно такие потоки четко установливались на Туракавакском урано-угольном месторождении. Поэтому поиски и прослеживание рудных залежей в песчаниках и углях угленосных свит проводилось вкрест простирания потоков, доставлявших, как мы тогда считали, уран, то есть профилями скважин, располагавшимися параллельно простиранию пород.

Эта же методика применялась вначале и на Кольджатском месторождении. Но после посещения Учкудука мы внесли коррективы и  развернули профили буровых скважин на 900. Через некоторое время главный геолог В.Ф. Лухтин сообщил мне, что на Кольджате также, возможно, есть зоны пластового окисления и попросил разрешения  бурить определенные части скважин с отбором керна, что я ему и разрешил.

Следует заметить, что у руководства Волковской экспедиции и 1-го Главка Мингео СССР в то время проявлялось стремление постоянно повышать производительность труда. И именно по скорости бурения часто судили о работах партий и экспедиций. Поэтому на Кольджате мы, стремясь повышать производительность, бурили уже практически без керна – верхнюю  жесткую часть разреза шарошками, а ниже (т. е. в том числе и в углях) другими снарядами без отбора керна, что компенсировалось гамма- и электрокаротажом. К сожалению, каротаж  тогда еще не давал возможности определять наличие зон пластового окисления.

Спустя некоторое время Лухтин сообщил, что зоны пластового окисления на Кольджате обнаружены. Я выехал  на месторождение и в течение месяца собрал детальные материалы для всесторонних лабораторных исследований.

В то время  я уже сдал кандидатский минимум и подумывал о защите диссертации, тему которой,  несмотря на обилие материала, выбрать было трудно, поскольку по моим «лучшим» объектам – Джилю, Каваку и Курдаю диссертации уже были защищены (В.Ф. Гарбузовой, Ф.Т Кашириным,  Н.П. Лаверовым   и  Власовым).

Конечно, мне можно было бы использовать большой материал, накопленный по Чу-Илийским горам, где находились в разведке Ботабурумское и Кызылсайская группа месторождений, но пока я снова занялся урано-угольными объектами.

Вместе с В.Ф. Лухтиным мы отправились в Туракавак, в длительное путешествие от Кольджата через Алма-ату и Фрунзе в Минкуш-Кокомеренскую депрессию. На Туракаваке нас очень хорошо приняли местные геологи. Сообщили, что до сих пор читают мою монографию. Мне пришлось их разочаровать, заявив, что я, видимо, ошибался в отношении генезиса урано-угольных месторождений, и эту ошибку предстоит исправить. 

Необходимо было найти на Кавакских месторождениях зоны пластового окисления и оценить их роль в формировании урановых залежей.  После нового просмотра геологических материалов  мы выявили интересные данные, полученные уже в процессе промышленной разведки (например, данные о не известных до тех пор мощных, до 6 м., участках рудных залежей в угольных пластах на Туракаваке, приуроченных, видимо, как раз к вклиниванию зон пластового окисления и др.).

Мы стремились найти проявления пластового окисления в выработках in situ. Однако на месторождении Кашка-су рудоносные песчаники оказались уже выработанным, а в штольнях Туракавака был пожар и проникнуть туда не удалось. Тогда мы поехали на Агулакское месторождение, предварительно предсказав, где рядом с раздувом рудной залежи в угольном пласте можно будет увидеть ожелезненные песчаники зоны пластового окисления. И мы действительно их увидели.

За несколько лет до этого я с комиссией специалистов от 1-х главков Мингео и Средмаша посещал в ряду других объектов Кавакскую группу урано-угольных месторождений. В нашу задачу тогда входило составление рекомендаций по приросту запасов на эксплуатировавшихся объектах. Но те времена генезис месторождений этого типа трактовался большинством геологов еще по-старому (сингенез), и мы не смогли предложить чего-либо нового. Однако теперь, после принятия иного генезиса этих месторождений, нам сразу стало понятным, что  западный фланг Агулакского месторождения был просто недоразведан и именно здесь должна прослеживаться рудная залежь северо-западного простирания.

Одновременно прояснился вопрос и с темой моей диссертационной работы. После возвращения с Кавакских месторождений в течение трех месяцев я подготовил кандидатскую диссертацию «Зоны пластового окисления урано-угольных месторождений Киргизии и Южного Казахстана», которую спустя три месяца успешно защитил ее в ВИМСе (1963 г.).

После выявления зон пластового окисления и переориентирования поисково-разведочных профилей темпы оценки запасов Кольджата повысились. Единовременно работало 12 буровых станков с высокой производительностью. Это месторождение, став одним из ведущих по приросту запасов, требовало и значительных ассигнований на разведку.

Но случилось так, что  именно в этот период другой экспедицией 1-го Главка Мингео СССР на Алданском щите было выявлено перспективное – в  настоящее время относимое к уникальным – Ульконское месторождение (U, Th, Au – браннерит-золоторудное в кварцевых жилах) (см. Атлас месторождений России, 1996, ВСЕГЕИ). Находившееся в труднодоступном районе, это месторождение для оценки запасов также требовало значительных ассигнований. Главк, симпатизировавший новому объекту, решил сократить ассигнования Волковской экспедиции столь необходимые для разведки Кольджата, где тем временем быстро наращивались запасы категории С2  и параллельно часть запасов переводилась в категорию С1.

Летом 1963 г. я и В.С. Пичугин с семьями поехали отдохнуть хотя бы на пару недель на восточное побережье Иссык-Куля. Приехали, разбили палатки, заночевали. А утром рядом с собой обнаружили белую «Волгу», присланную начальником экспедиции И. Д. Храмовым. Потребовалось, чтобы я срочно вылетел в Москву для защиты Кольджата, на котором Главк, якобы, собирался прекратить работы.

Пришлось выехать в Алма-Ату и лететь в Москву. В Москве вопрос рассматривался в 1-м Главке Средмаша в присутствии помощника Предсовмина А.Н. Косыгина – В. Г Газенко. Из-за значительной глубины залегания в Кольджате рудных залежей (от 250-300 до 500-600 м) и возможной обводненности, оба 1-х Главка (Мингео СССР и Средмаша) не верили в быстрое освоение Кольджата и намеревались «свернуть» на нем все работы. Лишь мои доводы о быстро растущих прогнозных и С2 запасах убедили руководство принять решение не о полном прекращении работ на Кольджате, а о сокращении вдвое количества буровых станков (с 12 до 6).

Экспедиция тогда приняла решение направить оставшиеся станки на прирост запасов категории С2 и прогнозных, для чего пришлось разредить сетку разведочных профилей до 200 и 400 м. Но на этом история с Кольджатом, естественно, не закончилась. 

Осенью 1964 г. в нашу экспедицию с целью  закрыть разведку Кольджата приехал зам начальника геолого-производственного отдела Главка Л. Я. Меламуд. Однако значительный прирост запасов снова  помешал это сделать. Но тем не менее число буровых станков было еще раз сокращено – с 6 до 2. После  отъезда Л.Я Меламуда мы вновь разредили сеть разведочных профилей до 800 и даже до 1600 м и продолжали наращивание прогнозных запасов. Но в конце концов, несмотря на значительные запасы промышленных категорий и большие прогнозные запасы, разведочные работы все же были прекращены. Месторождение, как говорят геологи, положили на «полку». Работы на нем были остановлены на 4 года.

Впоследствии, когда меня уже в Волковской экспедиции не было, к Кольджату вернулись, и даже прошли там разведочную шахту, причем с большими предосторожностями, опасаясь крупных водопритоков, которых (как я и доказывал по аналогии с Лянгерским угольным месторождением) здесь не оказалось.

Еще раз месторождение было законсервировано после открытия лучшего, чем Кольджат Илийского урано-угольного месторождения (под дельтой реки Или). Однако главная причина консервации крылась, на мой взгляд, в успешных работах на песчаниковый («учкудукский») тип урановых месторождений в Чу-Сарысуйской депрессии.

В Чу-Сарысуйской депрессии поиски были начаты еще до нашего посещения Уч-кудука. После обретения важнейшего поискового критерия – зон пластового окисления поисковые работы в Чу-Сарысуйской депрессии велись параллельно с работами на Кольджате и из года в год расширялись, с применением поисково-разведочных профилей с интервалами 25,6, 12,8 и 6,4 км (при последующим сгущении скважин между профилями  и на профилях). К концу марта 1966 г. (ко времени моего перехода старшим научным сотрудником в Геологический институт АН Каз. ССР им. К.И. Сатпаева) в Чу-Сарысуской депрессии  партия Е.С. Домаева уже выявила одно из первых месторождений – Уванас, на котором рудная залежь протяженностью 33 км залегала на глубине около 100 м. За участие в открытии этого месторождения из Волковской экспедиции мне неожиданно была выслана денежным переводом премия в размере 900 рублей. В 70-80-х гг. в Чу-Сарысуйской депрессии были выявлены и разведаны месторождения урана инфильтрационного генезиса с очень крупными запасами. Начальнику Волковской экспедиции И.Д. Рогозину и главному геологу одной из партий Х. А. Аубакирову была присуждена  Ленинская премия.

К началу 60-х гг., когда отработка открытым способом Курдайского уранового месторождения завершилось, было разведано и передано  промышленности Ботабурумское урановое месторождение, велась интенсивная разведка Кызылсайских месторождений. Эти месторождения поставляли на Карабалтинский горно-обогатительный комбинат «твердые» руды, для которых была создана технология извлечения урана, а позднее и сопутствующего молибдена.

Промышленность в то время охотнее поддерживала наращивание запасов «твердых руд»  и противилась развитию поисковых работ на месторождения песчаникового типа, поскольку опыта разработки таких месторождений тогда еще не было. Урано-угольные месторождения, отрабатывались способами, уже давно освоенными горняками-угольщиками. Технологию подземного выщелачивания  урановых руд  еще только предстояло разработать.

Соответственно двойственное отношение к выбору  направления поисковых работ было и у самих геологов Волковской экспедиции. Мой будущий преемник в должности главного геолога экспедиции М. Я. Дара, разведывавший вначале Ботабурумское, а затем Кызылсайские месторождения, являлся сторонником работ на «твердые» руды, а я (учитывая примеры Джиля, Кавака и Кольджата) уже видел открывавшиеся возможности для приращения значительно больших запасов урана в осадочных толщах.

Время подтвердило мои представления. Месторождения в осадочных толщах оказались не только значительно бóльшими по запасам, но и стали источником – после  разработки  прогрессивной технологии подземного выщелачивания –получения самого дешевого урана.

Более того, как свидетельствуют новейшие литературные данные, именно за счет инфильтрационных месторождений в осадочных толщах Казахстан по запасам урана в настоящее время вышел на второе место в мире.

 

А.А. Ковалев